Опубликовано 04/2007

Лука Куррадо: Поэзия без компромиссов

"Среди всех пьемонтских виноделен, Vietty всемирно известна своим высоким качеством и индивидуальным подходом к созданию великолепного Бароло с высоким потенциалом  выдержки, а также своим гостеприимством к любителям вина всего мира."

The Wine Spectato, 11.1998

Лука Куррадо: Поэзия без компромиссов

- Судя по фотографии из вашего архива, у вас большая семья…

- Да, семья большая, и для Италии это нормально. К тому же у нас семьи матриархальные, важную роль играют женщины – они собирают нас вместе. Для итальянцев очень важны три вещи – семья, дружба и работа. Впрочем, после семьи и дружбы для работы уже не остается времени (хохочет). Да, есть еще футбол! Я всего лишь о том, что работа для меня не так важна. Я уже 12 лет как женат и счастлив, и важнее этого ничего нет.

- Кто кроме вас имеет отношение к виноделию?

- Еще муж сестры. Я  занимаюсь непосредственно виноделием и маркетингом для северной и восточной Европы, а также Азии. На нем вся административно-бюрократическая деятельность и итальянский рынок. Правда еще моя жена выступает как администратор, отслеживает те процессы, которые происходят внутри компании.

- Понятно, что бюрократическая деятельность вам не по душе. Вы и не похожи на человека, который бы от этого получал удовольствие, так что вы хорошо устроились…

- Это точно! Я вообще не могу заниматься этими безумными цифрами. Даже моим личным счетом в банке ведает жена. Бумаги сводят меня с ума. И вообще я не приемлю абсолютно все, что заставляло бы меня делать то, что я не хочу. Мне нравится быть за городом, на природе, на виноградниках, нравится креативность на нашей винодельне, и соответственно, я не хочу, чтобы у нее были хоть какие-то рамки. Хочу быть свободным! Это мой образ жизни. И я с детства был таким, всегда путешествовал по всему миру.

- Но история-то вас наверняка интересовала. Что собой представляла ваша винодельня в 50-х годах XIX века.

- Сама компания возникла в 30-е годы. В 1800-х годах винодельческие компании не занимались только вином, выращивали скот и сельскохозяйственные культуры. Но все же виноделию была отведена одна из основных ролей. Сконцентрировались на вине в нашей семье с 1870-го года. Мы указываем дату основания 1830 год, потому что тогда уже появилось бутилированное вино. Сама компания пришла со стороны моей матери, это ее фамилия Вьетти. Я Куррадо, как мой отец. Примечательно, что Вьетти – фамилия пьемонтская, а Куррадо – сицилийская. Со времен правления дочери Федерико II в Пьемонте появились переселенцы с юга и с тех пор сицилийские фамилии у нас не редкость. Думаю, может поэтому я такой упрямый? Мне очень важно выражать себя и свои мысли. Наверное, это присуще югу больше чем северу.

- Обычно в семейных компаниях дела передают от отца к сыну – у вас тот же принцип?

- У нас сменилось уже пять поколений, у всех были какие-то свои интересы, но наша главная цель – это вино, и все к этому сводится. Поэтому дело передается  людям, которые действительно увлечены виноделием и готовы отдавать этому все. Например, я не знаю, кому достанется моя компания – сыну, племяннице... Тому, кто будет больше заинтересован.  На мой взгляд, виноделие – прекрасное занятие. Я его очень люблю. Я практически родился на винодельне. Помню, когда был ребенком, помогал отцу во время сбора урожая и винификации. Когда отец был наверху большой цистерны и перемешивал сусло, я внизу открывал какие-то краники, при этом весь был в винной пене… Это одно из моих самых ранних воспоминаний. Помню этот запах погреба, он до сих пор напоминает мне детство.

- То есть с вашей профессией все было понятно с самого детства и никаких других вариантов – летчик, космонавт, футболист – и быть не могло?

- Вот если бы мне сейчас предоставили выбор, кем быть, я стал бы или защитником леса, или  геологом. Космонавты и футболисты не в счет. Все, что меня ставит в какие-то рамки, заставляет меня сильно страдать. К тому же у меня жуткая клаустрофобия, мне нужны большие пространства. Помню, приезжал в Турин к сестре, когда она там училась, - а это город с населением в два миллиона человек, и ей и мужу приходилось меня фактически выгуливать. Мне просто не хватало пространства!

- Если говорить о пространстве в профессиональном плане, то можно предположить, что в Калифорнию вы уехали, потому что зажимали рамки традиционного производства бароло.

- Я был молодой, мне хотелось свободы, чего-то нового. Говорят, я очень похож на моего прапрадеда. Он был инженером и в 1890 году уехал в Бостон. Там родилась моя бабушка. Потом умер его брат и он вынужден был вернуться в Италию, чтобы продолжить дела на винодельне.  В нашей небольшой деревне моего дедушку воспринимали как необычного человека, немного сумасшедшего, непохожего на остальных. Все замечали, что я в каких-то действиях, и в своеобразности решений я был на него похож. К тому же я всегда себя чувствовал больше человеком мира, нежели итальянцем. Я много времени провел в путешествиях, и это повлияло на мой характер. Встречая новых людей, я получаю колоссальное удовольствие. Приезжая в какой-то новый город, я  просто иду и гуляю. Смотрю на людей, которые проходят мимо, и представляю, что творится у них в голове в данный момент. Это, я считаю, единственный способ, чтобы понять культуру этого места, этой страны. В этом плане я немного странный человек… К тому же у меня врожденное чувство – не иметь никаких рамок, ориентироваться только на свои желания.

- При этом вы несколько лет работали в Бордо, самом консервативном регионе. Как вы там существовали со своей глобальной внутренней свободой?

- Для меня это был вызов самому себе, - начать уважать себя, быть уважаемым другими людьми. Я работал в Chateau Mouton Rothchild, это были 80-е годы. Соответственно, итальянцу в то время работать в такой престижной французской компании было очень сложно. Но я люблю вызов. Чем больше я себе создаю задачу, тем сильнее я становлюсь. Кстати, один из самых сложных вызовов моей жизни – офицерская служба. В то время в Италии все мужчины должны были пройти службу в армии. А я абсолютно против военной системы, против вооружения и милитаризма вообще! И я пошел не в армию, а на профессиональную военную службу.  Служил в подразделении Альпини – типа вашего спецназа. Представьте – ведь я не спортсмен, у меня нет мускул, да еще и противник оружия. Мне пришлось карабкаться на самые высокие горы Италии, жить неделями без еды,  делать совершенно сумасшедшие вещи. Существовать на лимите, на грани выживания. Единственное, что мирило меня с ситуацией – там была природа. Поступили на службу 500 человек, а вернулось 70. Остальные не выдержали, бросили.

- По всей видимости, добиться взаимности супруги было намного проще?

- О, нет! Еще сложнее! Когда мы познакомились, у нее был баскетболист – под два метра ростом. Но он был большой и сильный, а маленький и шустрый. В результате я выиграл.

- Вам хватило знаний, полученных в двух таких разных регионах перед возвращением в Пьемонт?

- Я вернулся домой, потому что мой отец уже был не настолько здоров, чтобы заниматься производством вина. Я бы с удовольствием поработал еще в Австралии и ЮАР, - мне очень хотелось. Сейчас, когда путешествую, у меня есть возможность учиться новому. Но полученный опыт конечно многое мне дал и даже не в плане знаний, а скорее в отношении к мелочам. Нельзя, например,  взять и скопировать схему производства вина во Франции и реализовать ее в Италии. Это было бы ошибкой. В Бордо, в Chateau Mouton Rothchild, много уделялось внимание химического анализу, но там меня научили ориентироваться на свои ощущения, понимать, что происходит с вином, - трогать сусло, слушать как вино вызревает в бочках.  И делать нужно то, что подсказывают твои ощущения, даже если цифры говорят о другом. У нас на винодельне мы проводим множество анализов, но всегда слушаем вино, стараемся его почувствовать. Во время ферментации важно пальцами ощущать что происходит с кожицей винограда, как она перерабатывается. Я никогда не использую перчатки, и у меня всегда черные руки. Еще важны зрительные аспекты. Посмотреть, что происходит с шапкой во время ферментации, как выходит пена. Если мы теряем чувство восприятия, может потеряться нечто важное, что мы  даем вину.

- Этому можно научить и научиться?

- Точно не всех. К нам каждый год приезжают на стажировку люди, скажем, из Австралии. У них свои стандарты – в обучении, в работе. А у меня их нет! Когда я еду на виноградник, сам пробую ягоду, пальцами  сжимаю кожицу, или например, жую семечку, чтобы почувствовать танины. Мне не нужны анализы и цифры, чтобы принять решение, готов виноград к сбору или нет. Та молодежь, которая ко мне приезжает, считает, что я просто ненормальный. Их чему-то научили и им кажется, что правильно по другому. А я всегда пытаюсь их сказать, что надо чувствовать, - это прежде всего. У меня не получается сделать вино, выдержать его, если я не знаю всю его историю начиная от лозы – когда высаживали, сколько она росла, как прошло вызревание винограда, были проблемы или не было. Соответственно, когда виноград приезжает к нам на винодельню, я нахожусь в привилегированном положении – я знаю, что он пережил. Значит, могу получить лучший результат.

- Есть что-то, чему вы так и не научились?

- Всего одной вещи. Мы в Италии делаем вино с поэзией. В Калифорнии из поэзии они делают деньги. У меня это не получается. Мой сват все время злится на меня, - как это так? А я абсолютно не могу уделять внимание тому, что называется стоимостью производительности. Если я вижу, что это нужно делать, не важно, в какую сумму это выльется. Также когда Николя Жоли мне предлагал записаться в их общество биодинамистов, я не согласился и никогда не соглашусь. Как только тебе поставят печать, что ты «биологический», ты уже делаешь это для коммерции. А я не хочу, чтобы мои эмоции и чувства использовались для коммерческих целей. Тогда настоящее теряет смысл. То же самое в отношениях с людьми. Когда к нам кто-либо приезжает – не важно кто это, известный и богатый человек, или просто почтальон, но если он мне нравится, я открою все бутылки. Это действительно так – я не красуюсь. Один из самых счастливых моментов, которые мне подарила жизнь – воспринимать людей по их персональным качествам, а не по тому, что они представляют какую-то компанию или известны чем-то. И вот как раз люди, которые в свое время были обычными официантами и продавцами в винных магазинах, я с ними очень подружился и подарил им больше внимания, чем каким-либо высокопоставленным персонам. Мы до сих пор общаемся и для меня это очень важно. Я всегда понимал, что люди, которые занимаются этой профессией, для них это также важно, как и для меня в моей профессии. Мы находили друг друга в этом.

- Теперь понятно, что влияет на ценовую политику в вашем хозяйстве. Ведь не секрет, что у одного из пяти ведущих поместий Пьемонта весьма лояльные цены.

- Нет, не в этом дело. Когда я путешествовал, у меня совсем не было денег. Не было возможности попробовать великие вина – они слишком дорого стоили. Более дешевые они были худшего качества. На мой взгляд, это огромная ошибка, потому что вина доступной ценовой категории – это визитная карточка компании. Соответственно, сейчас люди, у которых нет возможности купить Barolo Rocco или еще какое-то известное вино, купят Arneis или  нашу Barbera. Я даю возможность этим людям понять, что я работаю серьезно по всем винам. Именно это является качеством Vietty. У нас нет вторых вин, нет никаких вторых этикеток. Все сделано на высшем уровне. Если они не почувствуют это,  не прикоснутся руками к тому, что я делаю, они не смогут понять, что я этому отдаю.   Для меня это очень важно. Наше сочетание цены и качества просто превосходное. Это философия, которая стоит за нашей компанией. Было бы очень легко делать Barbera или Dolcetto так, как это делают другие компании. Но я бы хотел, чтобы эти вина, которые считают, может быть, более простыми, были бы самыми лучшими. А еще лучше – все. В этом плане я считаю, что лучше не платить за рекламу в Wine Spectator, а использовать эти деньги для достижения лучшего качества. Оно - моя реклама, самая лучшая. Конечно, это более длительный процесс, но это правильно.

- В дегустационных заметках часто сталкиваешься с множеством характеристик бароло -  хрестоматийное, классическое, инновационное, интернациональное. Для вас какие стили существуют?

- Вот меня спрашивают – ты модернист или традиционалист? Я смеюсь. На мой взгляд эта классификация неправильная, она абсолютно не дает ничего в работе человеку, который делает вино. Очень легко сказать – «я модернист» или «я традиционалист», но что это на самом деле такое? Никто не скажет. Я мне так вообще не нравится быть классифицированным каким либо образом. Я говорю, что где-то в середине. Потому что считаю: основная роскошь и достоинство бароло – это не стиль винификации, это земля, терруар, который на мой взгляд важнее. Я фанат терруара. Мне очень нравится то, что абсолютно разные лозы, находящиеся на небольшом пространстве, дают совершенно разный виноград. То же самое как в Бордо – пробуешь три разных вина, сделанных из лоз растущих рядом друг с другом, но вкус абсолютно разный. Это то, что делает для меня вино интересным. Я бы сказал, что есть люди, которые делают вино на международный вкус и те, кто делает его со вкусом терруара. Это единственная клиссификация, которую я приемлю. Но если ты спросишь производителей, даже тех, кто делает вино с максимально международным вкусом, они все скажут, что делают терруарные вина, потому что сейчас это модно. Но международные вина делать намного проще. Уважать терруар сложнее. И соответственно финансовое возвращение занимает больше времени.

- Бароло – сложное вино, при этом существует мировая тенденция к упрощению. Как быть?

- На мой взгляд, ничего страшного. Если мы говорим о будущем, то такие простые вина как кьянти просто не будут существовать – их перебьют чилийские и аргентинские. Они собой заполонят все. Но я уверен, что в этих странах никто не сможет  сделать бароло, барбареско, брунелло. И, конечно же, этот матч мы обязательно выиграем. Это вещи, которые нельзя скопировать. Они существуют 2000 лет. Единственная вещь, которую мы должны делать – предвидеть предвидеть вкус, который дает земля и  угадывать вкус потребителя, которому будет нравится бароло. У меня уже много лет спрос превышает предложение, но я не могу остановиться и наслаждаться этим фактом. Я задумываюсь, кто будет после меня? Возможно, коммерческий партнер. Экономическая ситуация везде меняется и ее надо предвидеть сейчас. Я выбираю вина, которые бы я смог продавать не напрягаясь в Америке, и соответственно вкладываюсь в российский, китайский, индийский рынки. Нужно создавать культуру питья бароло в новых местах так, как я это делал в 80-х годах в Америке. Когда люди устают иметь один и тот же вкус во всем мире, они начинают понимать , что есть разные вина, потом они ищут элегантность, сбалансировать, которые находятся например только в пино неро, в великих санджиовезе и брунелло. Ведь с кухней происходит то же самое. Молодежь начинает свой гастрономический путь с Макдональдса, чтобы потом дойти до Семифредо. Россия – яркий пример очень динамичного развития кухни. То, что здесь случилось за семь лет, в Америке произошло за 25. Америка потратила почти тридцать лет чтобы дойти от фьяско до бароло.

- Когда вы вернулись в Пьемонт со своими идеями, противостояние с отцом возникло?

- Это нормальное явление, между отцами и детьми так бывает всегда. И у меня тоже было.

Не могу сказать, что ссорился со своим отцом. Мы дискутировали, спорили, конечно – а как без этого? Всегда есть барьер между молодыми и старыми. Я бы сказал, что в Бароло было две революции – первая между 60-70- гг и вторая в середине 80-х. До 60-х годов бароло не имело такого мирового распространения и известности как сейчас. Многие крупные компании в те времена занимались большими объемами и было мало места для семейных небольших компаний, которые уделяли виноделию столько внимания, как, например, мы. И наша семья всегда сталкивалась с большими трудностями при производстве и продаже своего вина. В 60-70 гг такие люди как Гайа, как мой отец, как Феретто смогли довести до людей смысл того, что продукт, который делается домашним кустарным способом имеет хорошее качество. Но чего им это стоило! Даже по домам ходили, рассказывали. В те времена производили бароло 15-20 компаний. Сейчас некоторых из них просто нет. А уже в 80-х гг некоторые простые жители, которые занимались сбором урожая, устали продавать виноград за очень маленькие деньги крупным производителям и соответственно те, кому принадлежали виноградники, стали пробовать и поняли, что сами могут делать вино в небольшом количестве. У них был существенный  плюс в отличие от больших компаний. Они знали, как работать с лозой, потому что практически жили в симбиозе с ней. Таким образом появились компании Altero, Scanini, Sandrone. Некоторые из них работали именно на качество. Главная их цель была занять оппозицию против больших производителей. Я помню, что в 80-хгг когда я пришел на винодельню, были компании с нашей философией. Мы работали бескомпромиссно, у нас не было никаких вторых линий, вторых этикеток. И например, такие люди как я или Франко Контерно  оказались в моменте смены поколений в компаниях. Соответственно, мы внесли большие изменения в виноделие в регионе.

Помню, я ездил по всеми миру, чтобы продавать свое вино и люди от меня требовали, чтобы оно было 200% выдержано в барриках, и  цвета как барбера – очень  темного. Помню, крупные компании провели манифестацию и сожгли огромные бочки, которые использовали до этого для производства бароло. Говорили, что  теперь будут использовать только баррики. Мой дед  был прав – мода длится пять секунд, только чтобы сказать, что это модно. После шестой  секунды это все уже старо. А если мы говорим о бароло, которое четыре года только выдерживается на винодельне и готово только спустя 6-7 лет? Как мы можем предвидеть, что будет через 5-7 лет? И мой дед всегда говорил, что нужно работать максимально серьезно и с большим уважением к лозе, винограду и своим клиентам. Сейчас мы уже в 2000-х годах. Вот те самые люди, что сожгли большие бочки, они опять покупают их.

- Что нового появилось в отношении технологического процесса?

- Основные перемены произошли в отношении Barbera. Когда я пришел в компанию, Barolo и Barbaresco были известны во всем мире. И мой отец мне сказал: «Давай ты будешь портить другое вино. Барбареско».  В начале 1800-900-х годов это было очень известное вино, также как как Barolo и Barbaresco. Его долго выдерживали в бочках и мой дед мне рассказывал, что в эти времена было легче продавать Barbera,  нежели Barolo и Barbaresco.  Потом был экономический кризис в Италии во время второй мировой и после. Barbera стали делать в огромных количествах и оно потеряло в качестве. У нас это вино в 50-70 года называли вином дальнобойщиков. Статус ниже не бывает. Когда я начал работать, я себя спрашивал, почему у нас виноградники были высажены на лучшей территории гран-крю, где раньше росло неббиоло для барбера. Мой прадед когда вернулся из Америки где-то в конце второй мировой войны его посадил Я читал старые книги по винификации, про историю, открывал старые бутылки Barbera – они были экстраординарными. Когда я вернулся в Пьемонт после Америки и Франции, это был вызов самому себе – сделать такое Barbera, которое никто еще не сделал. Я посадил рядом с виноградником деда барберу. Все меня прокляли – производители говорили отцу: «Твой сын убьет эту компании, она умрет». Вначале было очень сложно. Я соответственно работал по той же схеме как бароло-барбареско, где виноградник высаживается довольно редко. Но постепенно люди поняли, что Barbera может быть высокого качества, производители оценили потенциал этого вина. И если раньше барбера сажали в неприметных уголках, и результаты были соответствующие, то сейчас многое изменилось. Сейчас мы делаем Barbera Scarone из старой лозы, Vignia Vietty, - эти позиции у нас бронируют заранее. И у многих винодельческих компаний Barbera перегоняет по своим позициям Barolo и Barbaresco.  Сейчас я с удовольствием вспоминаю людей, которые смеялись надо мной. Но они тоже сделали свое дело – я довел это дело до конца.

- И все же разница в отношении технологии производства также значительна.

– Безусловно! Между тем, как делал вино мой отец и я, разница огромная. Я уверен, что вина, которые будет делать мой сын или кто-то еще будут отличаться от тех, что мы делаем сейчас. Важно, чтобы была одна и та же философия, без компромиссов. Нормально, что вина отличаются друг от друга. Если они одинаковые, значит, в них нет никакой страсти.

- Я так понимаю, что технологических особенностей я не услышу…

- А зачем? Это не интересно. Надо съесть утиную грудку, наслаждаясь ее вкусом, вместо того, чтобы думать, сколько ее держали в духовке. Неважно как мы это делаем. Вино дает эмоции – это самое главное. К тому же о технологиях я  абсолютно не способен разговаривать…