Рахманинов сломал папиросу пополам и вставил в стеклянный мундштук. Так ему казалось, он курит меньше. Жена Наталья Александровна принесла кофе и вопросительно подняла на него глаза.
- Больше мы эту тему не обсуждаем, - угрюмо сказал композитор и быстро провел рукой по короткому ежику волос, - это конец старой России, искусства здесь не будет долгие годы. А без него жизнь для меня бесцельна, ты знаешь.

Через неделю он, его жена и две дочери уже плыли на пароходе в Париж, откуда предстояло отправиться в Стокгольм на гастроли. Будет ли у него возможность эмигрировать в США, он еще не знал. В Россию он планировал вернуться лет через десять, не раньше. От этих мыслей становилось тоскливо.
Дул сильный ветер, композитор придерживал поля шляпы и смотрел на тающий в дымке берег. Люди обходили стороной хмурого человека и тихо шептались, кивая в его сторону головой. На Родине он был очень известен, - великолепный исполнитель, композитор и дирижер, а нужен ли он будет за границей? Он неоднократно выезжал на гастроли в Европу и США, но о жизни в чужой стране даже не задумывался. До последнего времени.
На пароходе обсуждали Октябрьскую революцию, страшные перемены в стране и вероятность выжить на чужбине. Эти разговоры Рахманинову не нравились. Глаза слезились то ли от пароходного дыма, то ли от нахлынувших воспоминаний…

 Вот он четырехлетним мальчишкой сидит за роялем и угрюмо долбит по клавиатуре. Рядом всегда улыбающаяся мать, Любовь Петровна. Она накрывает его худенькую ладонь своей рукой:
- Ты обязательно будешь хорошо играть. Смотри, какие у тебя руки.  
Сейчас об этих руках ходили легенды. Красивые, холеные, без вздувшихся вен и узлов, как у многих концертирующих пианистов, они были словно вырезаны из слоновой кости. Правой рукой он мог охватить сразу двенадцать белых клавиш, а левой взять аккорд до - ми-бемоль - соль - до - соль!
Долгое время Рахманинов не придавал значения ни своему идеальному слуху, ни феноменальной музыкальной памяти. Мать буквально заставляла его садиться за рояль. Он быстро играл все, о чем она его просила, не глядя в ноты, и убегал играть с детьми. Когда отец, Василий Аркадьевич, отставной гусарский офицер, «склонный к рассеянному образу жизни», промотал свое состояние и наследство жены, семья была вынуждена продать имение Онег в Новгородской губернии и почти без средств к существованию переехать в Петербург. Нужно было учиться, и Рахманинов поступил в консерваторию.
Жил он у тетки, Варвары Аркадьевны Сатиной. Мать навещала его редко, отец совсем не приходил. Он знал, что родители развелись, и чтобы не чувствовать досады и горечи, норовил делать всем назло. Грубил своей благодетельнице и ее дочерям, хулиганил и пропускал занятия в консерватории. Через три года обучения встал вопрос об его отчислении. 
Он стоял перед педагогическим составов, сминая руками полы пиджака, и проклинал свои пылающие огнем уши.  Собирался навсегда покончить с музыкой, и ждал только возможности выскользнуть из кабинета. Дома его ждала мать и двоюродный брат Александр Ильич Зилоти. Ученик Листа и Рубинштейна, в свои двадцать пять лет он был известен в музыкальных кругах как талантливый пианист.
- Сережа, пожалуйста, сыграй для Саши, - попросила мать, и тут же обернулась к Зилоти, - тебе просто надо это услышать.
Почему он не стал тогда сопротивляться? Сел и сыграл мамину  любимую пьесу. По сияющим глазам брата понял, что сделал это хорошо.
- Поедешь в Москву, к преподавателю московской консерватории Звереву. Я за тебя поручусь.

… С палубы парохода уже все ушли, темноту ночи резал свет качающихся фонарей. Как все внезапно происходит в жизни. Только соберешься жить тихо, ни о чем не беспокоясь, как обязательно что-нибудь случится. Или кажется, что впереди кромешный ад, а жизнь вдруг становится интересной и легкой.
Так было и той осенью 1885 года, когда он ехал из Петербурга в Москву, в семью Зверева. Вернее, чтобы стать его семьей. Жены и детей у мастера не было, и он брал на полный пансион талантливых студентов. Попасть в их число Рахманинов никак не рассчитывал, и какое-то время думал, что Зверев просто вежлив. Тем более, что мастер на занятиях был суров и требователен и только когда его пансионеры выступали перед многочисленными гостями, он удостаивал их похвалы.
В дом Зверева ходили выдающиеся люди, -  директор Московской консерватории Танеев, директор Московского отделения Русского музыкального общества Чайковский, а также известные и хорошо образованные господа и дамы, среди которых встречались актеры, юристы, профессора университетов. Общение с ними, походы в театр и на концерты, в картинные галереи  перевернуло представление юноши о жизни. Он всерьез увлекся музыкой и даже начал сочинять. 
В шестнадцать лет на консерваторском экзамене он играл собственные фортепианные произведения. Худой, сутулый, с длинными ногами и острыми коленками, он поначалу вызывал покровительственные улыбки. Но едва его руки коснулись клавиатуры, лица экзаменаторов стали серьезными. Рахманинов получил «отлично». Чайковский на аттестационном листе рядом с пятеркой нарисовал три знака плюс – сбоку, сверху и снизу. 
В том же году Сергею пришлось уйти из дома Зверева – мастер в порыве гнева замахнулся на своего ученика, они поссорились. Приютила его тетка и две ее повзрослевшие дочери, Наталья и Софья. Ему выделили комнату, и он продолжил учиться и сочинять. В девятнадцать лет он закончил Консерваторию с золотой медалью, представив в качестве экзаменационной работы одноактную оперу "Алеко" на сюжет поэмы Пушкина "Цыганы". Он написал ее за семнадцать дней, - срок невероятный для столь значительного произведения. В том же году она была поставлена в Большом театре. С того дня начался взлет его карьеры.

… - Сережа, пойдем в каюту, - как всегда незаметно рядом появилась жена. – Похолодало, говорят, будет дождь…
Он покорно дал себя увести. Какое счастье, что в его жизни есть эта женщина. Как он жил без нее? Как переживал свои взлеты, часто считавшиеся им незаслуженными, и поражения, за которые он себя не прощал?
Газеты очень скоро стали пестреть его именем. Вынося в 1897 году на суд петербургского  зрителя свою Первую симфонию, в которую было вложено много душевных сил, он страшно волновался. Во время исполнения он сидел в зале и не знал, куда деваться от стыда. Оркестром дирижировал Глазунов, и то ли не понял замысла композитора, то ли предпочел трактовать произведение по-своему, но исполнение получилось ужасным.
Из театра Рахманинов сбежал. Утром, прочитав газетные рецензии,  заперся в своей комнате и наглухо задернул шторы. Позже он сам говорил, что был подобен «человеку, которого хватил удар, и  на долгое время отнялись голова и руки". Никогда больше при жизни композитора Первая симфония не исполнялась. Фактически он наложил на нее запрет.
Несколько месяцев вся семья Сатиных ходила вокруг него на цыпочках. Наталья и Софья покорно приносили кофе, выбрасывали из переполненных пепельниц окурки и осторожно спрашивали, не желает ли он прогуляться. Рахманинов рассеянно молчал. В то время вытащить его из комнаты смогла только нужда. Надо было зарабатывать себе на жизнь.
Через полгода после сокрушительного провала он соглашается на предложение Саввы Мамонтова занять место дирижера в его частном оперном театре. Проработал он всего сезон, утверждая, что ничто кроме денежной стороны вопроса его там не привлекало, а отношения с оркестром и исполнителями оперных партий лишь удручали. Одним из немногих, кто сразу подружился с молодым дирижером, был Шаляпин. Под руководством Рахманинова тот пел партии Мельника в «Русалке», Головы в «Майских ночах» и Владимира в опере Серова «Рогнеда».
Их дружба быстро стала притчей во языцех. Шумный и колоритный Шаляпин и хмурый, с виду высокомерный Рахманинов были странной парочкой и сразу привлекали внимание, где бы ни появлялись. Общались они очень близко. Шаляпин знал о творческой неудаче композитора и его переживаниях. Это он  привел скептически настроенного друга к знаменитому гипнотизеру Далю, также помогавшему ему  лечиться от депрессии. Два года понадобилось психотерапевту, чтобы Рахманинов снова стал садиться за партитуру и писать. Свой второй фортепианный концерт, исполненный в 1901 году, он посвятил доктору.
Еще через год Сергей Васильевич женился на Наталье Сатиной и переехал в небольшую квартиру на Воздвиженке. Жил он тогда весьма скромно. Чтобы обеспечить существование семьи, занял место музыкального инспектора в Елизаветинском и Екатерининском институтах. Ходил на службу с большим неудовольствием, ибо бестолковая работа отнимала много времени и не оставляла возможности сочинять. Несмотря на свою нелюбовь к педагогической деятельности, он был вынужден давать частные уроки. За фортепианные концерты ему по-прежнему платили немного.
Человек одаренный и талантливый, он разрывался между тремя возможностями развития своего таланта: сочинять музыку, дирижировать или совершенствовать свой исполнительский талант? Противоречия и сомнения мучили его страшно, и отпускали только в семье. По выходным он часто ходил по дому в полосатой пижаме, сжимая в руках только что написанную партитуру, ронял тут и там пепел, оставлял всюду кофейные чашки. Его ласково журили, и всячески за ним ухаживали. Вечерами он с удовольствием принимал гостей и азартно играл в винт, вскакивая и заглядывая в карты своих соперников.  
- Сергей Васильевич умеет улыбаться? – удивлялись пришедшие впервые. И только близкие знали, что за напускной хмуростью и недовольством композитор срывает ранимость и невероятную застенчивость.

… Париж встретил Рахманинова портовой сутолокой и возней с документами. Он смотрел на русских, постепенно растворявшихся в толпе парижан, а в голове крутилась фраза: «Неужели мы никогда не вернемся?» Он уже уезжал из России, жил в Дрездене долгих три года, но тогда возвращение было в его власти. Он захотел вернуться и вернулся. А сейчас…
После успеха Второго фортепианного концерта в 1901 году и окончательного выздоровления он пишет одно за другим несколько больших произведений, много концертирует, и с 1904 года дирижирует в Большом театре. В салонах Москвы и Петербурга постоянно звучит его имя: «Сергей Васильевич вчера давали концерт...»
Его странную манеру выступать называли «авторской». Удивлялись, восхищались, обсуждали. Каждый раз, выходя к роялю, он хмуро смотрел на него, далеко отодвигал стул и садился, широко разводя ноги, не умещавшиеся под роялем. Вытягивал руки вперед и клал их на клавиатуру, а потом подъезжал на стуле к инструменту. Однажды  рояль поехал к нему, и присутствующим в зале это показалось мистикой, - такой мощной энергетикой обладал Рахманинов.
В Большом театре его появление для многих оказалось неприятной неожиданностью. Уж слишком рьяно тот взялся за перемены. Переставил дирижерский пульт так, чтобы видеть оркестр, - традиционно тот стоял возле суфлерской будки и дирижер видел только певцов. В театре в то время дирижировал еще и Альтани, и какое-то время рабочих возмущала необходимость переставлять пульт с места на место, в зависимости от того, кто руководил оркестром.
Рахманинов-дирижер не потрясал кулаками, не прыгал и не суетился, как это было принято. Каждое его движение было четким, выверенным. Репортеры не скупилась на похвалы. Опера «Евгений Онегин» (1904 год) был названа тонкой и поэтичной, «Князь Игорь» (1905) с участием Шаляпина поразила эпическим размахом и богатством оркестрового звучания. «Жизнь за царя», «Пиковая дама», «Борис Годунов» - каждое произведение вызывало бурный восторг.
11 января 1906 года в Большом впервые были исполнены одноактные пьесы «Скупой рыцарь» по «Маленьким трагедиям «Пушкина и «Франческа ди Римини» по Данте. Зал был полон несмотря на месяц назад подавленное декабрьское восстание 1905 года.
После выступления кто-то спросил Рахманинова, почему партию Скупого и Ланчотто Малатесты исполнял Бакланов, а не Шаляпин. Тот вдруг сжал губы и поспешно ретировался. Не объяснять же всем, что Шаляпин, талантливо читавший с листа, поленился выучить предложенные партии, из-за чего друзья серьезно поссорились на много лет.
Осенью 1906 Рахманинов все же решился на переезд в Дрезден. Русской прессе композитор объяснял, что хочет написать все, что задумал, а в России у него для этого только два летних месяца, когда нет работы в театре. В Германии он прожил три зимы, и создал несколько крупных произведений, среди которых Вторая Симфония, принятая критиками на «ура», и ставшая знаменитой симфоническая поэма «Остров мертвых».
Вернувшись на Родину в 1909 он совершил большое турне по США и Канаде, а потом понял, что устал от жизни в других странах. Купил загородное имение Ивановку в Тамбовской губернии, автомобиль, который сам водил с удовольствием, и все чаще стал бывать на природе. События 1917 года кардинально изменили его жизнь. Он все потерял, как и многие состоятельные граждане России, и бежал сейчас за границу чтобы продолжать делать то, что умеет и любит.

Пожалуй, он знал, что будет трудно, но не предполагал насколько. Ему пришлось учить произведения Штрауса, Шумана, Баха, потому что избалованная европейская публика не воспринимала концерты прославленного русского музыканта, состоявшие только из его сочинений. В 1918 году он с семьей переехал в Нью-Йорк. Концертировал очень часто, чтобы заработать денег и быстро прославился как первый пианист в мире, что сделало его очень богатым. После выступлений  приходил в артистическую, буквально падал в кресло и просил его не беспокоить. Его огромные руки лежали на паласе ладонями вверх, подбородком он упирался в грудь, глаза были закрыты. Каждому, кто заставал его в таком состоянии, хотелось вызывать врача. Но он лишь устало махал рукой, показывая, что все в порядке.
Временами он сваливался в кровать от болей в спине и тогда впадал в жуткую меланхолию. Спасала его терпеливая жена, и друзья из России, приезжавшие навестить и привозившие подарки, которые композитор очень любил. Поднять настроение могла любая необыкновенная мелочь: ручка, открывавшаяся удивительным образом, машинка для скрепления бумаги. Пылесос вызвал бурю восторга и эту свою игрушку композитор потом часто демонстрировал  в работе.
Довольно скоро он купил имение Сенар на берегу Люцернского озера в Швейцарии, куда часто уезжал. Отстроил великолепную набережную, катал приезжавших друзей на лодке и на автомобиле. Каждый год покупал «Кадиллак» или «Континенталь», а старую машину отвозил дилеру. На концерты по Европе и США он отправлялся за рулем. Часто говорил: “Я могу проехать тысячу километров и не устать!”  
В своем саду Рахманинов вырастил удивительную черную розу, и вскоре ее фотографии появились во всех швейцарских газетах. От папарацци он тщательно скрывался, также как и от многочисленных поклонниц, осаждавших его до конца жизни. В доме его завсегдатаями были знаменитые финансисты. С ними он проводил много времени, советуясь, куда вкладывать деньги.
Огромные суммы он отдавал на благотворительность, пересылал в Россию в поддержку деятелям науки, артистам и писателям. В 1931 году он стал одним из 110 известных эмигрантов, обратившихся с призывом к Госдепартаменту США воздержаться от закупки советских товаров в знак протеста против произвола, творившегося в СССР. В ответ на это советским музыкантам было предложено байкотировать музыку Рахманинова, которая есть «отражение загнивающего мелкобуржуазного духа, особенного вредного в условиях острой борьбы на музыкальном фронте».
На протяжении десяти лет после отъезда из России он ничего не сочинял, только концертировал, исключительно успешно. Но чем больше ему аплодировали, тем больше он сомневался в себе. Однажды, закончив выступление под бурный восторг публики, Рахманинов заперся в гримерке и долго никому не открывал. Когда дверь наконец-то отворилась, он никому не дал сказать и слова: «Не говорите, ничего не говорите... Я сам знаю, что я не музыкант, а сапожник!..»
Он так и не вернулся на Родину, и когда понял, что это уже невозможно, успокоился и начал активно сочинять музыку. Появились Концерт №4 для фортепиано с оркестром (был завершен в 1926 году), «Три русские песни» для хора и оркестра (1926), Вариации на тему Корелли для фортепиано (1931), Рапсодия на тему Паганини для фортепиано с оркестром (1934), Симфония №3 (1935-36) и «Симфонические танцы» для оркестра (1940). В последних двух произведениях с особой силой звучит тема тоски по утраченной России.
Болезнь стала полнейшей неожиданностью для него самого и всех его родственников. В середине февраля 1943 года он стал плохо себя чувствовать, пропал аппетит, появилась слабость, начали болеть руки. Его срочно доставили в больницу. Через несколько дней выписали, не найдя ничего серьезного. Положение его ухудшалось, и жена решила пригласить домой знаменитого американского хирурга. Тот поставил неутешительный диагноз: быстропрогрессирующий рак.
Двадцатого марта Рахманинов не в состоянии был прочитать поздравительные телеграммы и письма, приходившие со всего мира в честь его семидесятилетия. Через восемь дней он умер в своем поместье в Беверли Хилз, повергнув мировое музыкальное сообщество в глубокий траур.
Газеты писали о смерти величайшего пианиста своей эпохи и крупнейшего дирижера. Называли самые значительные его достижения: 4 концерта для фортепиано с оркестром, рапсодия на тему Паганини для фортепиано с оркестром, 3 симфонии и "Симфонические танцы", а также  24 прелюдии и 15 этюдов-картин для фортепиано, поэма "Колокола" для солистов, хора и оркестра,  симфоническая поэма "Остров мертвых", хоровые "Литургия святого Иоанна Златоуста" и "Всенощное бдение" на канонические церковнославянские тексты и множество романсов. Вся зарубежная пресса говорила о том, что Рахманинов следовал традициям русской школы, и не изменял своим взглядам до конца дней.